Виктор Дмитриевич Колупаев — человек, не нуждающийся в представлении. Писатель-фантаст, произведения которого издавались в Европе и США, томич, получивший «Аэлиту», известный и читаемый. Разве все это — не повод для звездной болезни? «Конечно, повод!»— ответите вы. А вот Виктор Дмитриевич так не считает. Девятиэтажный дом необычной планировки, но не из красного кирпича. Поднимаясь на седьмой этаж, думаю о том, когда я последний раз видела лифт без надписей на стенах. Давно... Если такое вообще бывает. В дверях меня встречает большая черная собака, грозная с виду, но очень дружелюбно настроенная. Наверное, сеттер, хотя... «Порода сибирская фантастическая.» —смеется Виктор Дмитриевич. И не поверишь поначалу, что здесь, в этих стенах Виктор Колупаев написал все свои произведения. Но это так. Здесь было создано множество фантастических рассказов и повестей, наполненных добротой, волшебством и настоящей, искренней любовью не к человечеству — к людям. Что это? Чудо... Обыкновенное чудо. «Мне интересно писать. И все.» — Виктор Дмитриевич, похоже, что известность никак не повлияла на ваш образ жизни... — Я не знаю, что такое известность и зачем она нужна. Слава для меня — расплата. Мне интересно писать. И все. Пишу только про то, что мне интересно. У людей бывают разные характеры, я, например, интроверт. Внешний мир интересует меня лишь постольку, поскольку он вмешивается в мою жизнь и в мою душу. Я живу так, как мне нравится, как я хочу. Я свободен, хотя прекрасно понимаю, что это дорогая свобода. — По профессии вы — радиоинженер. Как 37 получилось, что вы начали писать? — Не знаю. Просто захотелось и начал писать. Помню, первый рассказ писал месяцев девять, и когда поставил точку, почувствовал такую радость, такое облегчение, что решил продолжать, чтобы в конце каждого рассказа ставить точку. Поэтому много лет писал только рассказы. — Ваше образование повлияло на творчество? — Благодаря техническому образованию умею мыслить упорядоченно. В голове у меня всегда есть какая- то линия на определенный период, которой я и следую. С давних пор увлекаюсь философией, причем настоящей, начиная с Платона, Аристотеля и кончая Кантом и Лосевым Это все создало во мне систему, которой я и следую. Я знаю, что буду делать завтра, через год, еще дальше, что я напишу и как напишу. Это, безусловно, влияние философии и физики. — Неужели не бывает неожиданного вдохновения, которое рушит планы? — Почему же, наоборот. Сейчас я уже давно не писал рассказов, занимаюсь большими вещами. Наверное, это связано с возрастом, мне все-таки седьмой десяток. А вот когда писал рассказы, идеи у меня возникали всегда неожиданно. Конечно, была общая линия, ощущение, но рассказы рождались молниеносно. Не всегда я сразу садился писать, могло пройти несколько месяцев или даже лет, но когда-нибудь я к нему возвращался и писал. Только одну небольшую повесть написал без вдохновения. Сел и решил во что бы то ни стало выразить одну физическую идею. За эту повесть мне неудобно до сих пор. Она опубликована, и много раз, но это не художественное произведение, не то, что я называю фантастикой. — Кстати, о фантастике — почему пишете именно ее? — Не знаю. Я пробовал написать что-нибудь нефантастическое, у меня просто не получалось. Может быть, то, что я пишу — фантастика не очень буйная и бурная, но в рассказе всегда должно быть что-то необычное, сказочное. А почему — не знаю. Я давно уже понял, что существует множество вопросов, на которые просто нет ответа. — Виктор Дмитриевич, есть вещи, которые вы считаете наиболее удачными? — Мне трудно об этом говорить, почти все было написано, очень давно. Я иногда с удивлением читаю свои рассказы: неужели это я написал? Мне проще назвать то, за что мне до сих пор неудобно. Например, повесть «Качели Отшельника». Было еще много таких рассказов. Я решил не публиковать их, но однажды дрогнул. Часть этих рассказов напечатали. После этого я все, что мне не нравилось, просто уничтожил, чтобы не совершить еще раз такой поступок. — Ваши произведения переиздаются сейчас? — Нет. Почему — нужно спрашивать не у меня, а у издателей. — Вы читаете современных авторов? — Нет. Читаю томичей, например, Юлия Буркина, Александра Рубана. Ту фантастику, которую мне приносят, не могу читать. Переворачиваю несколько страниц — дальше просто не хочется. С удовольствием перечитываю Платона, Аристотеля, Канта. В этой литературе столько мысли, что ее можно читать бесконечно, как Библию. Сейчас появилось много книг, к которым я раньше не имел доступа. Наверстываю упущенное, наслаждаюсь. Современную литературу я не знаю. Может быть, к сожалению. — Виктор Дмитриевич, вы работаете на компьютере? — Да, уже три года, причем освоил его сам. Теперь могу делать чертежи, писать самые сложные формулы, ну и, естественно, набирать тексты. — Компьютер— штука нужная и полезная? — Да, он нужен мне для работы. На исправление текстов уходит очень мало времени. На машинке это очень трудно. Мне уже начинает казаться, что поэтому я и писал раньше только рассказы. Компьютер мне просто необходим, не знаю, как без него жить. Но у меня ни разу не возникло желания поиграть с ним в преферанс или еще во что-нибудь. Мне это просто не интересно. — Вы любите Томск? — А как же, конечно. Очень люблю. Живу здесь уже сорок шесть лет. Но мне очень не нравится, когда его называют Сибирскими Афинами. Томск красив сам по себе. Сравнивать его с настоящими, древними Афинами просто неприлично. Сократ, Платон и Аристотель определили течение цивилизации на тысячи лет, и я не думаю, что в Томске кто-то сделает то же самое. Сейчас я пишу роман, который называется «Сократ Сибирских Афин». Он не понравится многим томичам. В нем есть и свой Сократ, и другие философы, и то, к чему приводят их мысли в Сибирских Афинах. — Виктор Дмитриевич, вы верующий человек? — Да, причем пришел к Богу необычной дорогой — через науку, хоть это и странно. Ближе всего мне православное христианство. Но я хорошо отношусь и к католикам, и к протестантам, и к мусульманам — ко всем. Бог — существо настолько непознаваемое для человека, что каждый чувствует и понимает его по-своему, лишь бы он верил. Я очень отрицательно отношусь к авторитарным сектам, они не имеют ничего общего с религией. Несмотря на свободу вероисповедания считаю, что они должны быть запрещены. Религия, Бог делает человека, его душу свободными, а они подчиняют, причем не Богу а определенному человеку. Я хорошо знаю историю христианства, читал труды отцов церкви. Они понимали все намного правильнее, чем мы сейчас. У них было все для того, чтобы человек чувствовал себя свободным и счастливым существом. Но почему-то человек всячески отбивается от того, чтобы быть свободным и счастливым. — Ваш последний опубликованный роман — «Безвременье»— очень не похож на то, что вы писали раньше. В нем очень много имен и терминов, которые непосвященным могут быть просто непонятны. Почему? — Да, я очень изменился и мне это нравится. Сейчас я не могу написать ни строчки так, как писал когда-то, и меня это не печалит Раньше я писал, чтобы не поддаться массовому оболваниванию, в надежде, что кто-нибудь прочитает и тоже не поддастся, а сейчас меня больше интересует бред, безумие нашего общества. Роман «Безвременье» — роман-бред. «Сократ Сибирских Афин» — тоже. Но бред не означает, что это что-то совершенно бессмысленное. В нем есть смысл, но нормальному че- ловеку он непонятен. Сейчас меня интересует именно такая литература. А то, что роман сложный, слышу не впервые. Я потрясен. Видимо, я ошибся, полагая, что то, что знаю я, знают и другие. То, что он труден для восприятия, я отмечал, хотя сам я этого никак не могу понять. Мне кажется, он очень легкий. — Почему так много произведений посвящено времени? — Однажды, классе в седьмом, я шел из школы в сильный мороз и почему-то посмотрел на небо. Оно меня поразило. Из-за мороза звезды казались необыкновенно яркими, я смотрел на небо часа два. Мне пришли в голову мысли о пространстве, времени, конечно, примитивные. С тех пор начал интересоваться, собирать книги по астрономии. И вот с того момента до сегодняшнего дня я занимаюсь временем. Я и фантастику стал писать потому, что не мог решить эту проблему научно. Решил с помощью литературы. Физические аспекты этой проблемы я разработал в труде «Пространство и время». Сейчас меня интересуют другие аспекты этой проблемы: как соотносится пространство и время со способностью человека мыслить, с памятью, с душой, с Богом. — Вы не думаете, что то, что сейчас — фантастика может стать реальностью? Эксперименты со временем возможны? — Мне кажется, они уже происходят, только это не касается машин, устройств. Они скорее относятся к человеческой душе. — Машина времени может быть изобретена? — Нет, в виде машины это невозможно. Ну а то, что человек может участвовать в других временах, несомненно. Мне кажется, если каждый человек подумает, он вспомнит, что у него были моменты, связанные с этим. Например, когда вам кажется, что этот миг, эта ситуация уже была. Было такое? — Было, конечно... — Знаю, (смеется), испытываешь потрясение: как же так, это же было! — Перемены последнего десятилетия отразились на вашей жизни? — Эти перемены неизбежны, хоть и не очень приятны. Все это — расплата за идею коммунизма. Сама идея бредовая с точки зрения пространства и времени. Эта идея для мира, который существует вне времени. Там все одновременно, «наше» и «мое» — одно и то же. Это рай, который в нашем мире не может быть осуществлен. Те, кто пытаются ее осуществить, загоняют общество в состояние чудовищной отсталости, заставляют его делаться счастливым, иметь единую идеологию. То, что сейчас происходит, родилось при социализме. Я хорошо помню советские времена: все голосовали «за», но я не знал ни одного, кто был бы на самом деле «за». Крупному партийному работнику разрешалось воровать много. Чем меньше рангом человек, тем меньше ему дозволялось воровать, но воровали все. За это приходится платить сейчас. Надеюсь, наше общество сможет все это пережить. — Как вы думаете, к чему придет человечество, если будет двигаться в том же направлении? — Думаю, что человечество выживет, Бог милостив. Но он заботится не о нашем материальном благе, а только о душе. Человечество многое сделало, чтобы уничтожить себя, подойти к этому краю. Нельзя вмешиваться во что-то божественное, например, расщеплять атом или изменять геном человека. Неизвестно, что из этого получится. Но я не думаю даже, а надеюсь, что все будет более или менее хорошо. Вместо эпилога... — Я ради смеха говорю, что становлюсь все совершеннее. Когда-нибудь замолчу, понимая все и зная, что ничего больше делать не надо.